Когда стоит палящая беда,
И страх берёт за плечи, как хозяин,
Усвой один закон раз навсегда,
Бродя по кромке жизненных окраин:

У громкой славы есть свой тихий час.
У жгучей страсти — медленная тень.
Всё то, что так пугает нынче нас,
Перерастёт в обыкновенный день.

Пройдут снега, рассеются дожди,
Жизнь обновит течение шутя…
Ты только не сдавайся. Подожди.
Лишь знай, что у всего есть «год спустя».

Не всякий ветер предвещает шквал,
Не каждый лист о помощи взывает,
Когда, сорвавшись с ветки, как кристалл,
Он плавно в танец осени вступает.

Река меняет русло исподволь,
Она не просит дамбы и плотины.
И не любой надлом приносит боль —
Стираются изжившие картины.

Оставь воде укладывать песок,
Позволь узору трещинок ветвиться.
Зерно должно пройти сквозь мрак и срок,
Чтоб на рассвете колосом раскрыться.

Иному сдвигу требуется тишь,
Искусство в том, чтоб мягко отстраниться.
Ты суть вещей яснее разглядишь,
Когда позволишь новому случиться.

Здесь нет счетов, копилок и монет.
Не сбережёшь, не спрячешь. Жизнь — растрата.
Секунда бьёт. И ты даёшь ответ,
Чему отдал свой фокус без возврата.

Внимание нельзя сложить в сундук,
Взять под процент, припрятать до субботы.
Оно течёт сквозь пальцы наших рук,
Вплетаясь в ткань невидимой работы.

Вопрос не в том, чтоб искру удержать —
Такая власть не по плечу природе.
Вопрос лишь в том, чему её отдать,
Чтоб вспыхнуть без остатка в кислороде.

Свободный час не соткан из пустот,
Он не взойдёт, как по весне трава.
Его возьмёт лишь тот, кто бег прервёт,
Своею жизнью доказав права.

Его не дарят. Время нужно брать,
Умея говорить привычкам «нет».
Умея на мгновенье замолчать,
Чтоб разглядеть в душе забытый свет.

Ведь время не проявится само,
Как буквы на исписанном листе.
Оно — не снятое с судьбы ярмо,
Оно — твой шаг к звенящей чистоте,

Где можно просто быть. И просто жить.
Держать весь мир в распахнутом окне.
Свобода — это выбор не спешить,
А плыть к себе на собственной волне.

Комната без стен.
Два кресла. В обоих — я.

Тьма: сплетение корней и вопросов.
Знает ответ. Ждёт моего слова.

Герой без имени, без памяти о вчера.
«Страдание… Любовь… Смерть…» — чужие монеты.
Не то. Не то. Не то.

Разговор одной души с собой.
Вера — и первый шаг из неё.

Кресла пусты: я встал с обоих сразу.
Решение — вот что меняет.
…

Комната ждёт.
Память и надежда — друг против друга.

«Почему я сел напротив неё?»
Тьма поворачивает голову: «Ты устал быть неизменным».

Герой: смерть — привычка.
«Даже тебя можно переписать».
Опасно. Желанно.

Он искал не ответа — надежды, что ответ возможен.
Тьма — пленница, ждёт слова, что освободит и её.
Замок и ключ из одного металла.

Зеркало тьмы: не лицо — выбор.
И в этом вопросе — его тайный вопрос.
«Да, ты можешь».
…

Последняя комната.
Дальше — утро без стен.

Воздух дрожит: превращение идёт.
Страх: «Кто вспомнит, кем я был?»
Мурашки.

Шёпот тьмы: «Ты терял себя тысячу раз.
Ты не постоянный — ты упрямый».

Путал природу с привычкой.
Природа — то, к чему возвращаешься, когда перестаёшь выбирать.
А он просто не выбирал — и назвал это судьбой.

«Кем я стану, когда перестану искать?»
«Тем, кто живёт, а не ищет, как жить».
Комната светлеет.

Исчезает зазор между ищущим и спрашивающим.
Остаётся третий — без имени.
Имя больше не щит.
Он — ответ, ставший телом.

Нет кресел. Нет комнаты.
Только утро. Только я.

Сон окончен.
Тьма молчит.
Герой помнит свободу.
Тишина.

Между пятничным гулом и утром шальным,
Где будильник готовит нам новую встряску,
Растворяются долгие хлопоты в дым,
И пространство меняет привычную краску.

Это время загадок, портал в никуда.
Беззаботная, тихая, сонная кома,
Где сквозь пальцы бесшумно уходит вода,
И не выйти из плена уютного дома.

В этой зоне слепой остывает твой чай,
Недочитана книга на третьей странице.
Ты в тягучую вечность шагнул невзначай,
И позволил покою коснуться ресницы.

Но внезапно воскресный ударит закат,
Как мигающий свет на пустой магистрали.
Ты посмотришь растерянно, глупо, назад,
Не поняв, как часы без следа миновали.

Ни отчета о них, ни свершений, ни дел —
Только скомканный плед и осколок покоя.
Но в слепой этой зоне, где ты уцелел,
Душа лечит себя для грядущего боя.

Во тьме земли не выпустит росток
Зерно, пока вода не приласкает.
Так человек — застывший лепесток,
Когда поддержки в людях не встречает.

В своих сомненьях он живёт в тени,
Сковав замком невидимые двери.
Но тайные зажгутся в нём огни,
Когда другой в него всем сердцем верит.

Слова надежды — как весной капель,
Они смывают страхи и тревоги.
В душе уснувшей зацветёт апрель,
И станут легче сложные дороги.

Когда тяжесть забот оседает на плечи,
И от холода в теле немеет маршрут,
Если хочется плакать, чтоб сделалось легче —
Ты не прячься. Я рядом. Я искренне тут.

Слёзы — это не слабость. Лишь горная влага,
Очищенье души от сковавших минут.
Я побуду скалой или чистой бумагой,
Если нужно сорваться — я преданно тут.

Я не стану учить, как справляться с бедою,
Я позволю тебе быть несильной сейчас.
Иногда просто нужно умыться водою,
Чтоб вокруг посмотреть чистотой своих глаз.

Но коль скажешь: «Не надо сегодня о боли,
Я хочу о спокойном, о вечном, простом», —
Мы оставим тревоги на скошенном поле,
И останемся в нашем молчанье вдвоём.

Завтра солнце взойдёт, я тебе обещаю,
Снова силы вернутся, сомненья пройдут.
Но пока эта ночь ощущается краем —
Ты не прячься. Я рядом с тобою.
Я тут.

Стихает пульс натруженных артерий,
Проспектов шумных остывает зной.
Москва выходит из дневных империй,
Чтоб стать на миг задумчивой, живой.

А вечер медлит, не спеша спуститься,
Развеяв пробки в загнанных умах.
И город начинает ровно биться,
Смиряя свой бескомпромиссный шаг.

Оставь часы. Они сейчас не властны.
Вдохни прохладу, выдыхая боль.
Как часто в гонке этой мы напрасно
Играем кем-то созданную роль.

Река неспешно отражает вечность,
Горят огни, как свечи на ветру.
Москва молчит. И в этом — человечность,
С которой мы проснёмся поутру.

Мои глаза — живой фотоаппарат,
Где веки отбивают такт затвора.
Они вбирают свет, и тень, и взгляд,
Творя миры из красок и простора.

Зрачок наводит фокус в глубине,
Ища средь лиц единственную суть,
Размыв края, доверившись волне,
Чтоб в самое глубокое взглянуть.

В проявочной таинственной души
Нет плёнки — только реактивы чувства.
Там в абсолютной, искренней тиши
Простая жизнь возводится в искусство.

Мы смотрим в мир, пытаясь удержать
То, что бесследно тает на ветру.
И хочется мгновенью приказать,
Но кадры снова сменятся к утру.

И пусть однажды, завершая путь,
Затвор замрёт. Погаснет этот свет.
Но тот, кто в лик любви успел взглянуть,
Поймёт, что кадра лучше в мире нет.

Представь на миг: за амальгамой глаз,
Где суетятся голоса сознанья,
Примерив мой скупой земной каркас,
«Не я» таится — бездна мирозданья.

Оно надело слепок из морщин,
Из слов, привычек, памяти и боли.
Гость из ниоткуда, странник без причин,
Зажатый в тесных рамках частной роли.

Кем был бы он под маскою меня?
Бессмертным зрителем в конечном теле.
Или самим источником огня,
Не верящим в тепло на самом деле.

Он пил бы кофе, слушал шум дождя,
Смотрел в окно, накрывшись тёплым пледом.
И тишиною контуры сквозя,
Остался б никому вокруг неведом.

Мои грехи он принял бы как грим,
Мои мечты — как детскую забаву.
Зачем казаться кем-то там и им,
Кому ничтожны и позор, и слава?

Его бы выдал лишь случайный взгляд —
Холодный, ясный, больше, чем планета,
В котором нет пути ни в рай, ни в ад,
А лишь спокойствие до края света.

Но самый страшный кроется вопрос,
Когда смотрю я вглубь, ища ответа:
Что, если полушуточный допрос —
Уже реальность, а не форма бреда?

И каждый раз, когда с самим собой
Веду в ночах безмолвную беседу,
«Не я» тогда, скрываясь за судьбой,
Идёт назло проторенному следу,

Чтобы однажды, сбросив всю броню,
Увидеть сквозь рассеянную мглу,
Как маска «я» спадает в пустоту,
Осколком глины звякнув по стеклу.

Я маску срываю. Глаза широко
Открыты навстречу сверкающей стали.
Смотреть в свою бездну порой нелегко,
Но я не хочу, чтобы дни пропадали.

Пусть скальпель скользит, обнажая нутро,
Пускай режет тонко, безжалостно, прямо —
Я выберу чувствовать всё заодно:
Предвестие чуда и горечь от шрама.

Я пробую телом свой яростный пульс
И боль, от которой сжимается горло.
Тяжёлые вздохи отложенных чувств —
Лишь знак, что забвение душу не стёрло.

Пусть время планирует дальше свой бег,
Я морок рутины отрину отныне.
Ведь только проснувшийся — жив человек.
А спящий — лишь контур в холодной пустыне.

Нам выдали белый, нетронутый холст —
Без контуров, правил и строгих пропорций.
И кажется, замысел ясен и прост,
Но кисть обжигает, как южное солнце.

Мы пишем наощупь. Мешаем цвета:
Берем для начала беспечную радость,
Но чтоб проявилась ее глубина,
Добавим печали горчащую сладость.

Без тени не будет сияния дня,
Без черного — белый покажется пресным.
В искусстве живом, суть свою сохраня,
Ошибкам и кляксам находится место.

Не бойся испортить. Не бойся творить.
Замажь то, что в прошлом казалось уродством.
Уменье прощать и уменье любить —
Вот самое сложное в мире искусство.

И в час, когда время шагнет за мольберт,
Окинув картину слабеющим взглядом,
Поймешь: красота — не законченный свет,
А то, как ты жёг свое сердце, был рядом.

Мы ловко прячем души за бронёй
Из выверенных планов много лет.
Нам хочется идти прямой тропой,
Где на любой вопрос готов ответ.

Но жизнь мертва, где предрешён итог,
Где каждый шаг известен наперёд.
Она не терпит скованных дорог,
Она — река, ломающая лёд.

Её нельзя измерить и понять,
Календарём ей не заменишь дней.
Любить, дышать, терять и начинать —
Принять как дар всё то, что будет в ней.

Затеял я ремонт. Не в старом доме —
Внутри себя решил сменить фасад.
Сдираю слой за слоем, а в проёме
Всё то, в чём был когда-то виноват.

Ломаю стены ветхих убеждений,
Где гордость подпирала потолок.
Срываю струпья прежних сожалений —
Как в этих тесных рамках жить я мог?

Вскрываю пол — там тёмные чуланы,
Скрипучих страхов пыльная труха.
Под досками запрятанные раны
И горький опыт праведного мха.

Меняю провода своих реакций,
Чтоб больше не искрило в темноте,
Чтоб, вырвавшись из плена декораций,
Идти к своей, а не чужой мечте.

Здесь не поможет ни шпаклевка лести,
Ни яркий лак фальшивого добра.
Чтоб с миром и с собой ужиться вместе,
Фундамент переделывать пора.

Затеял я ремонт... В пыли и поте,
Сквозь боль потерь выходит хлам за дверь.
И пусть вся жизнь пройдет в такой работе,
Зато мне самому светлей теперь.

Я долго ждал спасительного знака,
Искал ответ на самом дне небес.
Надеялся, что выйдет луч из мрака,
И явится знамение чудес.

Я требовал у вечности подсказки,
Молил подать искру или струну.
Я так хотел финала доброй сказки…
Но получил в ладони тишину.

Она легла на плечи, словно бремя,
Густая, оглушающая гладь.
Казалось, навсегда застыло время,
И в этом мире нечего спасать.

Но в этой тишине, глухой и строгой,
Внезапно прозвучал немой ответ:
Я понял — мне идти своей дорогой,
И оставлять во мраке светлый след.

Твоё богатство — невозвратный час,
Узор из дней, что ткётся слишком быстро.
Умей не быть «удобным» каждый раз
И на пустое тратить жизни искры.

Не проживай чужого. Не пытайся
Отдать всего себя на произвол.
Побудь в тиши. И молча наполняйся,
Пока свой дух свободы не обрёл.

И свято чти свой внутренний покой,
Как тайный сад за крепкими вратами.
Пусть этот мир бушует за стеной —
Ты не обязан быть его штормами.

Пусть кто-то злится, требует, кричит,
Ища в тебе спасательную дверцу.
Учись не покидать своих орбит —
Границ, что защищают твоё сердце.

Беречь себя — не значит стать чужим.
Не эгоизм, а мудрости основа.
Ведь только тот, кто стал собой самим,
Из полноты способен греть другого.

Нам кажется, что мы бежим вперёд,
Что с каждым шагом ближе цель и чудо.
Но под ногами бесконечно лёд,
И мы скользим куда-то ниоткуда.

Я вижу след на пыльной колее.
Он точно мой, оставленный когда-то.
Мы кружим по беспамятной земле
От ложного рассвета до заката.

Мы убегаем от былых потерь,
С надеждою смотря в чужие дали.
Но открываем в спешке ту же дверь,
В которую вчера ещё стучали.

Наш быстрый бег скрывает главный страх:
Остановиться и взглянуть на небо.
Искать ответы в пройденных шагах —
Как требовать от камня вкуса хлеба.

Остановись. Дыханье усмири.
У этого пути не будет края.
Весь горизонт находится внутри,
А мы бежим, его не замечая.

Когда на запад прячется светило
И тушит краски суетного дня,
Не воскрешай того, что наболело,
Внутри себя судилище храня.

Закат не создан для суда и пытки,
Чтоб в тишине, оставшись взаперти,
На свет тащить недавние ошибки
И счет вины безжалостно вести.

Прохлада сумерек дана для тишины,
Для созерцанья медленно Вселенной,
Для снов, что тайной мудростью важны,
Для передышки в гонке неизменной.

Прошедший день — ушедшая вода,
Назад не повернуть ее теченье.
Вечерний час — не место для суда,
В вечернем часе кроется прощенье.

Прости себя. Ошибся — значит, жил.
Не оступался тот, кто не пытался.
Сгустился мрак не для потери сил,
А чтобы ты с собою примирился.

Приходит ночь спасительной рекой,
Чтоб смыть следы отчаянья и злости.
Вздохни легко. Впусти в свой дом покой.
В ушедшем дне всегда ты только гость.

Когда весь мир сдаётся тишине,
И прячет страхи под покровом сна,
Я остаюсь с собой наедине,
Там, где царит немая глубина.

Мне ночь — не враг. Она — лишь полотно.
Она срывает пёстрые наряды
С обманов дня. И ясно лишь одно:
Здесь важен свет от внутреннего взгляда.

Пускай Вселенная глядит в окно,
Мерцая звёздной пылью безучастно,
Я принял то, что было суждено:
Судьба — слепа, но над душой невластна.

Пустые ветры бьются о гранит,
Стихии спорят, сетуя на бремя,
А разум мой молчание хранит,
Спокойно глядя сквозь пространство, время.

Я — стоик ночи. Я не жду зари,
Чтоб в суете забыть про неизбежность.
Мой щит ковался не в огне — внутри,
Смиряя жизни вечную мятежность.

И пусть рассвет зальёт пустой порог,
Мой ровный пульс ничто не потревожит.
Я выдержал и тьму, и этот рок:
Тот, кто не ждёт, разрушен быть не может.

Это не ретро, не скорбный гранит,
Не просто на стенах баллончиком штрих.
Цой в цепь ДНК навечно зашит,
«Кино»-хромосомой вплетаясь в живых.

Спирали, как струны гитары, звенят,
А сердце пульсирует: «Ждём перемен!»
И новые дети, рождаясь, хранят
Всю ту же свободу от каменных стен.

Звезда по призванью, Солнце горит.
Он ритмом гитарным в нас клетки открыл.
Цой жив! Потому что так кровь говорит,
Сквозь музыку в каждом сплетении жил.

Слова — лишь дым, изящная бравада,
Красивый плащ, наброшенный на суть.
Язык сплетёт иллюзию, как надо,
Чтоб и других, и душу обмануть.

Но есть судья, не знающий сомнений,
Он не кричит и не вступает в спор.
В тиши твоих привычно-серых бдений
Записан безошибочный узор.

Тверди о том, как праведно и смело
Ты хочешь жить, не ведая оков,
Но то, к чему привыкли ум и тело, —
Расскажет всё без пафоса стихов.

Ты можешь петь об искренности нежной,
Но если грубость прячется в руках,
Она взойдет скалою неизбежной,
Разбив твои сонеты в пух и прах.

Привычки, как истоптанные кеды,
Твой истинный, невыдуманный лик.
Они — твои паденья и победы,
К которым ты, не ведая, привык.

Они честней, чем клятвы и молитвы,
Чем громкий звук торжественных речей.
В часы, когда проиграны все битвы,
Они — ключи от внутренних дверей.

Слетит фасад. Утихнут все мотивы.
Останется лишь то, что вплетено
В рефлекс, в шаги, в незримые порывы,
Где мысль и действие сплетаются в одно.

Там, где туман сменяет краски дня,
Где нет ни удивления, ни света,
Душа лежит, не греясь от огня,
В глухую ткань безмолвия одета.

Ей не страшны ни бури, ни потери,
Но и восторг не постучится к ней.
В бесцветный мир закрыты плотно двери,
Там нет ни слез, ни солнца, ни теней.

Там ровная и мёртвенная гладь,
Не манит высь, не ужасает бездна.
Там ничего уже не нужно ждать,
И утешенье тоже бесполезно.

Но пусть уж лучше боль сбивает с ног,
И пусть терзают горькие тревоги!
Эмоций сложных спутанный клубок —
Вернейший знак не пройденной дороги.

Пока в груди сжимается тоска,
Пока ты плачешь, ищешь иль прощаешь,
Пока надежда бьётся у виска —
Ты мир по-настоящему вмещаешь.

Способность содрогаться от обид,
Сгорать в огне запутанных сомнений —
Докажет то, что сердце не молчит,
Что в нём есть пульс для искренних стремлений.

Не бойся ран, не прячься от страстей,
Страшнее пустошь, где всё замирает.
И в лабиринте самых трудных дней
Живёт лишь тот, кто чувствовать дерзает.

Когда обида сердце больно гложет,
И горечь разливается в груди,
Вини не тех, кто словом ранить может,
А вглубь себя внимательней взгляни.

В кувшине полном эхо не проснётся,
Там тихо плещет светлая вода.
А если стук так громко отдаётся —
Звенит внутри немая пустота.

Наполненного невозможно сбить.
Внутри него Вселенная и сад.
Он выбирает, созидая жить,
А не ловить чужой случайный яд.

Брось камень в лужу — брызнет грязь со дна,
Обиженно запачкает в ответ.
Брось камень в море — примет глубина.
Где море — там для боли места нет.

Не трать часы на гнев и сожаленья,
Не шей врагам незримые кресты.
Наполни душу искренним прощеньем —
И растворится эхо пустоты.

Едва слетело — больше не твоё.
Оно ушло. Не вымолить обратно.
Сменив свое привычное жильё,
В чужой тиши звучит неоднократно.

Теперь ему дана другая жизнь,
Чужой рассудок стал его вселенной.
Оно пускает корни, рвётся ввысь,
Становится там сутью сокровенной.

Оно живет, не требуя творца,
Само собою дышит и взрослеет.
Меняет выражение лица
Того, кто эту мысль теперь лелеет.

Оно ушло — и обрело права,
Соткав свой мир, в чужом уме витая.
Покинув плен, ожившие слова
Останутся, незримо прорастая.

Из темноты, лишенной величин,
Где нет ни красок, ни пустых волнений,
Мы возвращаемся в наш мир причин
Для новых, неизбежных воплощений.

Что есть рассвет? Незримая черта,
Где прошлый день навеки подытожен.
Пред нами — первозданность, чистота,
А значит, смысл сызнова возможен.

Светлеет небо. Пыль былых обид
Осталась там, за гранью сновидений.
И в новый день лишь тот душой открыт,
Кто в нем не ищет отзвука сомнений.

Мы мним себя сокрытыми в броне,
Считаем чувства собственной вселенной,
Но в этой разделяющей стене
Зияет брешь природы неизменной.

Достаточно шагнуть в незримый круг,
В тот радиус, где дышит состоянье,
Как чья‑то скорбь или чужой испуг
Стирают в пыль любые расстоянья.

Не нужно ни симптомов, ни речей.
Ты просто входишь в поле тяготенья,
И пламя от невидимых свечей
Передаётся нам без промедленья.

Так паника сжирает города,
Так нежность укрывает, точно море.
Мы — русла, по которым навсегда
Струится чья‑то радость, чьё‑то горе.

От лихорадки этой не уйти,
Никто не автономен в этом зале.
Мы все стоим на скрещённом пути,
Передавая то, чем задышали.

Не в протоколах прячется печаль,
Не в строгих списках подлинная суть.
Сквозь прагматичную вуаль,
Мы только чувством прозреваем путь.

Пусть хроники расставят по местам
Предметы, время, логику бесед.
Но разве факт сумеет выдать нам,
Как в темноте души зажжётся свет?

Как в комнате, где вроде бы покой,
Незримый шторм рвал сердце пополам.
И лишь слеза, смахнутая рукой,
Была в ту ночь честнее телеграмм.

И пусть твердят, что холод цифр — власть,
Что важен лишь доказанный сюжет.
Но выше фактов — искренняя страсть,
И правда чувств, в которых фальши нет.

Оставь архивам даты и года,
Сухой уклад безжизненных бумаг.
Исчезнет факт, как талая вода,
В нем нет огня, он не рассеет мрак.

В лабиринтах ума не кончается бой,
Где сомнения бьются с надеждой.
Я так долго и яростно спорил с собой,
Что изрезал в лохмотья одежды.

Здесь, на чёрном и белом сукне бытия,
В королевстве бессонниц и логик,
Каждый довод кричит: «Повинуйся, ведь я
Самый верный!» — и гибнет в тревоге.

Но триумфа не будет. Кого побеждать?
Своё собственное отраженье?
Если мысли привыкли в упор нападать,
Каждый выстрел сулит пораженье.

Ведь когда торжествует один аргумент,
А другой замирает от боли,
Я теряю себя, превращая момент
В поле боя навязанной роли.

Я устал быть ареной для внутренних войн
И судьёй, что не знает пощады.
Слышишь, разум гудящий, встревоженный рой?
Нам обоим победы не надо.

Я своим голосам предлагаю ничью.
Спор окончен. Опущены шпаги.
Я спускаю знамёна, стою на краю
Неисписанной, чистой бумаги.

Пусть останутся тайны без четких причин,
И вопросы — без точных ответов.
Мы не будем искать, кто здесь был господин,
В этой битве, лишённой просветов.

Шах и мат отменяются. Медленный вдох.
Оставляю фигуры в покое.
Там, где прошлого мысли застану врасплох,
Пусть проснётся сегодня живое.

Нам говорят, что мир жесток,
Что он не терпит снисхождений:
Либо триумф, либо порог,
Паренье ввысь иль стук коленей.

Так рубит надвое клинок,
Не допуская исключений.
Но этот пафос — лишь урок
Опасных, ложных упрощений.

Ведь между пламенем и льдом —
Не пустота, а ширь земная.
Там бьёт родник, построен дом,
Вдали от выжженного края.

Там между жёстким «да» и «нет»
Скрыт материк из полутонов.
Там льётся самый ясный свет,
Свободный от слепых законов.

Бросаться в крайность — путь страстей,
Слепая, гибельная смелость.
А разум ищет суть вещей
И выбирает в мыслях зрелость.

Оставив лозунг «или‑или»
Для тех, кому милей война,
Пойми: наш мир не разделили
На два враждующих пятна.

Пространство между двух огней —
Не страх, не слабость, не усталость.
Оно разумней. И верней.
Ведь там сама жизнь завязалась.

Приходит лето, словно обещанье,
В зеленом шёлке утренней росы.
В нем больше нет ни грусти, ни прощаний,
А лишь начало светлой полосы.

Смеется солнце в кронах изумрудных,
И теплый ветер гонит облака.
Поверить в чудо в эти дни нетрудно,
Когда надежда в сердце высока.

Пускай растает прошлая тревога
В медовом свете ласкового дня.
В цветущий мир зовёт вперёд дорога,
Своим теплом от холода храня.

Витает в поле терпкий запах мяты,
Ночные звезды падают в ладонь.
И горизонт, закатами объятый,
Зажёг в душе живительный огонь.

Ах, это лето искренней надежды!
В нём каждый день — как новая глава.
Всё будет ярче, лучше, чем и прежде,
И станут явью добрые слова.

В скитаниях всё ищем чуда где‑то,
Кричим богам, вверяемся судьбе,
И ждём, что мир зальётся морем света,
Забыв: добро скрывается в тебе.

Оно не в золотой казне таится,
Не за горами, где цветёт миндаль.
Оно — не перелётная жар‑птица,
Что улетает в призрачную даль.

Добро — зерно на самом дне сознанья,
Под толщей страхов, гордости, обид.
Оно не ждёт от мира подаянья,
Оно проснётся, если эго спит.

Когда на жизнь посмотришь без упрёка,
Кого‑то в мыслях искренне простив,
Пробьётся ключ из тайного истока,
Твой внутренний, измученный архив.

Не требуй от людей тепла и ласки,
Не жди огня от тех, кто сам во тьме.
Сними с души спасительные маски
И не держи свою любовь в тюрьме.

Легко искать виновных в час ненастья,
Сложнее маяком стать для себя.
Добро — не цель, добро — природа счастья,
Шаг вопреки, прощая и любя.

Отбрось сомнений тягостную тень,
Где мысль кружит, не находя ответа.
Пусть разум будет ясен, словно день,
Лишён иллюзий, суеты и цвета.

Не отводи спокойного лица,
Смотри на мир без страха и упрёка,
Увидь узор от сути до конца,
Почувствуй пульс стремительного тока.

Без лишних слов, без тяжести оков,
Где слиты в точку воля, цель и время,
Знай глубину. Смотри поверх веков.
И делай шаг, роняя в землю семя.

Вот чистое свершение клинка,
Вот танец искры, ставшей ярким светом.
Знай непреложно: цель наверняка.
И просто действуй. Становясь ответом.

Там, где в объятьях слились льды и пламя,
Где боль и радость за руки взялись,
Там без сухих теорий, между нами
Пульсирует непознанная Жизнь.

Её не взвесить на весах суждений,
Не втиснуть в тесный панцирь аксиом.
Она — в цепи незримых совпадений,
В немом восторге, что горит огнём.

Лишь тот, кто падал в ледяную бездну,
Способен оценить тепло высот.
Где ясный ум твердит, что всё исчезло,
Там робкий луч растапливает лёд.

Мы измеряем счастье в сундуках,
В шелках, в дворцах, в накопленных монетах.
Но в этой гонке остаётся прах —
Душа скорбит, блуждая без ответов.

Сосуд без дна не напитает дождь,
А страсть копить — как жажда в полдень душный.
За миражом мерцающим идёшь,
Лишь становясь материи послушным.

Но полнота не выдаст свой секрет
Тому, кто множит земли и палаты.
Удовлетворённость — это тихий свет,
Которым Сердце мудрое богато.

Умеет быть довольным в час любой,
Смотреть на мир без алчного упрёка.
И благодарность чистою волной
Берёт начало из его истока.

И пусть в руках нет сказочных даров,
А на столе — свеча и половина
Ржаного хлеба. Свет незримых слов —
Для радости первейшая причина.

Богат не тот, чьи закрома полны,
Чей ум в плену иллюзий бесконечных.
Богат лишь тот, внутри чьей тишины
Звучит мотив благодарений вечных.

Не жди, пока сойдутся в небе звёзды,
И ляжет идеальным долгий путь.
Поверь, что никогда не будет поздно
С привычного маршрута вдруг свернуть.

Галактикам нет дела до сомнений,
У вечности холодный, строгий взгляд.
И в ожиданьи «лучших совпадений»
Года, как листья жёлтые, летят.

Напрасно ждать безоблачной погоды,
Попутных ветров, сказочных примет.
Пока ты медлишь — утекают годы,
В которых загореться мог бы свет.

Шагай вперёд сквозь бури и преграды,
Сквозь тучи, через тернии и мрак.
Твои шаги — вот главная награда,
И самым важным будет первый шаг.

Не жди чудес от знаков и пророков,
Не верь, что завтра будет легче путь.
Среди непредсказуемых потоков
Ты сам свою выстраиваешь суть.

Оставь на завтра страхи и вопросы,
Пора смелее действовать, решать!
Не жди, пока сойдутся в небе звёзды —
Ты в силах их в созвездия собрать.

Как часто ум, желая свергнуть зло,
Уверен в том, что мир — простая глина.
За мёртвых змей назначив серебро,
Он ждёт, что яд исчезнет из долины.

Расчёт простой, и логика пряма:
Отрублен хвост — в руке звенит монета.
Но изворотлив гений от ума,
Когда маячит выгода бюджета.

Зачем искать опасность средь корней,
Рискуя жизнью в зарослях зелёных,
Когда в подвалах можно множить змей,
Чтоб получать доход определённый?

И вот хитрец в корзинах из лозы
Плодит свой страх, чтоб обменять на злато,
Питает смерть, не ведая грозы,
А власть горда — мол, близится расплата!

Но день придёт: казна объявит счёт,
Поймёт закон, что покупал лишь горе.
И жадный ловчий выводок швырнёт
С ненадобностью в городское море.

Ползут поправки к правилам людским,
Скользят во тьме, чтоб жалить с новой силой.
Кто возомнил себя над всем живым,
Готовят постаменты над могилой.

Все мнят себя творцами новых мер,
Но мир сложней картонных декораций.
Пытаясь выстроить спасительный барьер,
Примножишь яд своих же махинаций.


Примечание автора: стихотворение — философская аллегория о цикличности зла и опасности упрощённых решений. Образы носят обобщённый характер и не направлены против конкретных лиц или организаций.

Рассвет вползает серым, липким светом,
В висках стучит чугунный метроном.
Вчера мы были — лучшие на свете,
Вчера мы грезили одним великим сном.

Мы пили залпом едкие идеи,
Мешали правду с пафосом в крови.
Казалось нам — мы стали Прометеи,
Глашатаи свободы и любви.

Мы пили брудершафт с самой эпохой,
Всю ночь орали лозунги взахлёб.
Теперь нам стыдно и немного плохо.
И холод плит ложится нам на лоб.

Во рту — осадок прогоревшей веры,
Сушняк от споров, тошнота от слов.
Вчерашние кумиры — лицемеры,
Иль сборище напуганных ослов.

Разбиты догмы, как стаканы в кухне,
Разлиты смыслы лужей на полу.
Огонь в глазах предательски потухнет,
Оставив лишь холодную золу.

Не надо больше подвигов и маршей,
Не нужно истин, взятых напрокат.
Душа с утра на сотню лет постарше,
И хочется не в рай, а просто в сад.

Налейте мне рассола тишины,
И дайте льда, пока душа не скисла.
Мы стали никому уж не нужны
С похмельем от завышенного смысла.

Мы копим чувства, титулы, монеты,
Пытаясь время в клетке удержать,
Но забываем строгие заветы:
Всё то, что взято — предстоит отдать.

Чем больше мы в пути своём теряем,
Чем больше ран зияет на груди,
Тем с меньшим грузом к краю подступаем,
Тем легче будет в вечность перейти.

Сквозь боль разлук стираются границы.
Когда уходит то, чем дорожил,
Тогда душа, подобно вольной птице,
Летит туда, где прежде не кружил.

Никто не властен над пустой ладонью —
Её уже не сковывает нить.
Потеря станет жизненной бронёю,
Которую нельзя поработить.

Уходит всё: иллюзии и лица,
Растает дымом юности краса.
Но только там, где суждено лишиться,
Откроются глухие небеса.

В пустых руках не кроется проклятье,
В них — чистый холст, прозрачная вода.
Потеря — это тайное объятье
Свободы.
Абсолютной.
Навсегда.

Пройдя сквозь тьму, пространства и сомненья,
Вобрав в себя дыхание миров,
Моё неуловимое мышленье
Возврата ищет под родимый кров.

Оно приходит старше и мудрее,
Собрав всю суть из прожитых минут.
Что в мир послал — то душу мне и греет,
Или плетёт суровый, жёсткий кнут.

Нет внешних стен в блужданиях сознанья,
Есть только разум, пьющий свой исток.
И весь тот космос — акт самопознанья,
Где я и автор, и пустой листок.

Я — свой палач, и я же — искупленье.
Круг завершён. Иллюзий больше нет.
И заново рождённое мышленье
Мне смотрит в очи, излучая свет.

У добрых людей не бывает клыков,
Их души открыты, как светлые храмы.
Они не плетут ни сетей, ни оков,
И молча спасают попавших в капканы.

Но стоит шагнуть за заветный порог
Тому, кто привык брать чужое, ломая,
Когда о добро, не снимая сапог,
Начнут вытирать свои ноги, играя…

Тогда просыпается скрытая сталь.
Вмиг райские двери смыкаются глухо.
И тёплая, мягкая, светлая даль
Становится твёрдостью вольного духа.

Жёсткость — оружие чистых людей,
Граница меж светом и тьмою жестокой.
Чтоб не был растоптан святой орхидей,
Стена воздвигается очень высокой.

Чем искренней свет, тем прочнее броня.
Без жёсткости сердце съедят, словно крохи.
Она — как защита святого огня
Во мраке бездушной и хищной эпохи.

Слепая суета — водоворот,
Где много шума, пены и волненья.
Толпа бежит, но не идёт вперёд,
Приняв мираж за радость достиженья.

Сорваться вскачь — не значит путь пройти,
Кипеть в трудах — не значит строить зданье.
В безумной гонке можно лишь найти
Усталость да пустое ожиданье.

А истинная скорость — вне страстей,
Она не измеряется одышкой,
Мельканьем ног, бессмыслицей затей
И суматошной, лихорадной вспышкой.

Её основа — выверенный шаг,
Когда ни капли силы не впустую.
Спокойствие, рассеивая мрак,
Прокладывает линию прямую.

Пусть суетятся те, кто слеп во тьме,
В плену иллюзий мнимого прогресса.
Реальный путь вершится в тишине,
Когда спадает суеты завеса.

Мы в этот мир приходим налегке,
Не разоряя золотом казну.
Но держит Вечность в каменной руке
Свой строгий счёт за каждую весну.

Мы платим временем — единственной монетой,
Морщины — как расписка за года.
За каждый миг, любовью обогретый,
Придётся расплатиться навсегда.

Налог на нежность — страх её утрат,
Налог на память — горечь прошлых лет.
За право видеть яркий звездопад
Мы отдаём наивности рассвет.

За счастье быть любимым и любить —
Мы платим риском сердце разорвать.
За привилегию дышать и просто жить —
Мы платим тем, что будем умирать.

Таков закон. Не кара, не беда.
Ведь тот, кто прячет душу под замок,
Кто избегает боли — никогда
Не переступит жизненный порог.

И пусть однажды оборвётся нить,
Закроет счёт безмолвная ступень.
Здесь всё имеет цену. И рубить
Я не позволю ни единый день.

Я пью до дна чарующую боль,
Смеюсь и плачу, глядя в небеса.
И эту плату я беру с собой —
Как высший взнос за веру в чудеса.

Как сладостно считать себя свободным,
Вершить судьбу, не ведая оков.
Но в мире, ставшем шумным и холодным,
Мы ищем путь по контурам следов.

Сомненья страх внутри щемит до боли.
Шагнуть не в такт — как прыгнуть в пустоту.
И мы, венцы неповторимой воли,
Толпы перенимаем слепоту.

Так проще жить. Сложней всего на свете —
Стать одиноким голосом в глуши.
И мы, как испугавшиеся дети,
Воруем выбор у чужой души.

Пускай поток несётся к краю бездны,
В строю сгорать спокойней, чем сиять.
Все доводы рассудка бесполезны,
Когда инстинкт велит нам повторять.

Что есть добро? Что истинно, что ложно?
Решает не мудрец, а гул веков.
Быть как они — надежно и не сложно,
Укрывшись под защитой двойников.

И средь зеркал, где копия — основа,
Где личность растворяется, как дым,
Рискнешь ли ты пойти на поиск слова,
Которое не сказано другим?

Когда‑то долг казался монолитом,
Извечным камнем, вставшим на пути.
Он был тяжёлым, праведно отлитым —
Крестом, который велено нести.

Но нет скалы в изменчивой природе,
Чей жёсткий край не сгладила б вода.
Мы привыкаем к ласковой свободе,
В которой «можно» вытеснит «всегда».

Сначала — лишь невинная уступка,
Оправданная тяжестью эпох:
Обет мельчает, делается хрупким,
И в «я обязан» прячется подвох.

Эрозия не бьёт наотмашь громом,
Не разрывает клятвы пополам.
Она приходит с вежливым поклоном,
Сводя служенье к выгодным делам.

Стирая грани, изменяя смыслы,
Как ржавчина въедается в металл,
Она съедает то, что бескорыстно,
Свергая старый, прочный идеал.

Слова звучат всё так же величаво,
Каркас стоит, но сгнивший изнутри.
И там, где долг давал на вечность право,
Остались лишь пустые алтари.
За эту слабость не придёт возмездье,
Падения не будет в темноте.
Но человек теряет равновесье,
Отдав свой якорь тающей воде.

Как страшно стать свободным, но туманным,
Вздохнув, отбросить тягостную нить…
И стать песком — текучим, безымянным,
Которому не нужно больше быть.

В пустом полумраке безмолвного зала
Легко быть великим, не видя преград.
Покорная груша не прячет оскала,
Бесстрастно глотая ударов каскад.

Так мысль одиночки — уютная кома,
Где ум без помех воздвигает дворцы.
В ней нет очищающего перелома,
Где правили б бал не одни лишь льстецы.

Остаться с собой — это значит уснуть,
Баюкать свою правоту без конца.
С собою не сможешь познать свою суть,
Не встретив иного, чужого лица.

Чтоб мыслить объёмно, чтоб мыслить сурово,
Нам нужен не отзвук, а нужен Другой.
Лишь в разности взглядов куётся основа,
Лишь спарринг является честной игрой.

Другой человек — это скальпель иллюзий,
Внезапный уклон и ответный удар.
Он рвёт паутину запутанных кружев —
Заблудшего эго волк‑санитар.

Противник не стерпит, противник ответит,
Он вскроет пробелы, ударит в брешь схем.
И только тогда твой рассудок заметит
Ошибки взлелеянных теорем.

Устойчивость зреет не в комнате тесной,
А там, где иллюзии бьются в стекло.
Где ясность рождается в схватке совместной,
И ранит, и лечит Другого тепло.

Мы возвели хрустальные дворцы,
Гордясь венцом из собственных побед.
Утопий новоявленных творцы,
Забыли мы, что тьму рождает свет.

Наш новый враг не прячется в лесу,
Его не выдаст рык или оскал.
Мы сами выковали ту косу,
И каждый сам опасность ощущал.

В незримых недрах атома, в сетях,
В пробирках, изменяющих геном,
Самоуверенность стирается во прах,
И стал стеклянным наш надежный дом.

Мы расписали завтрашний маршрут,
Пытаясь хаос втиснуть в договор,
Но сделки с мирозданием — тщетный труд,
И зреет в нас же рукотворный мор.

В плену у комфортабельных оков
Все ищут бронь для тела и души.
Но нет стены от дыма городов,
И не купить спасения в тиши.

Тут от беды богатство не спасет,
Забором не укроет от тревог:
Когда отравлен воздух или лед,
На всех один, слепой и злой итог:

Эквилибристы на тугой струне,
Идущие над бездной без страховки.
В своей технологичной западне —
Разменная монета в рокировке.

Прогресс летит рулеткою вперед.
Мы — боги, что пугаются теней.
И общество, не зная, что грядет,
Играет в кости с участью своей.

Где каждый шаг — прыжок в густую мглу,
Где плата за триумф — извечный страх.
Мы держим шар земной, как на иглу
Посаженный, на собственных руках.

Разрушен Гутенберговский гранит,
Где мысль текла в смирении строки.
Теперь эфир пульсирует, звенит,
Стирая грани, дали и замки.

Суть не в словах, летящих сквозь лучи,
Сама среда — наш подлинный язык.
Не так важна мелодия в ночи,
Как этот слух, что к новому привык.

Наш нервный ток, покинув плоть и кровь,
Шагнул вовне, опутав шар земной.
И первобытность возвратилась вновь —
Деревней стали мы, одной семьей.

Исчезла нить, порвался старый холст,
Где шаг за шагом длился долгий путь.
Мозаика летит. Планета — мост,
Где всё, везде готово полыхнуть.

Как тот Нарцисс, влюблённый в гладь ручья,
Мы смотрим вглубь мерцающих зеркал.
В экране бьётся копия «меня»,
Но инструмент — создателя подмял.

Сдвиг совершён. Мы вышли за черту,
Вместив весь мир в светящийся квадрат.
Мы променяли космос на среду,
И к прошлому нет хода без преград.

Вчерашний день — оконченная повесть,
Застывший мрамор пройденных дорог.
В нём спит печаль, отмученная совесть,
И время, подводившее итог.

Но как он любит приходить без стука!
Бросать свою вуаль на новый свет,
Сквозь память, где восторг или разлука,
Искать тебя, рассматривая след.

Бессмысленно тащить с собой ошибки
Или побед истлевший пьедестал.
Сегодняшний момент и свеж, и зыбок,
Он ждёт, чтоб ты его творцом предстал.

Оставь «вчера» в его законном праве —
Быть просто фоном, пройденным путём.
А сам будь здесь, на этой переправе,
В единственном «сейчас», где мы живём.

В глухой скале, в неведенье немом,
Спит грубый камень, сумраком пленённый.
Тяжёлый, тусклый, скованный углом,
Своей же плотной тьмою поглощённый.

В нём дышит свет. Но чтобы он воскрес,
Ему нужна безжалостность потери.
Сквозь скол и боль, сквозь ледяной разрез,
Чтоб распахнулись внутренние двери.

Утрата здесь становится искусством:
Отсечь всё то, что прячет естество.
Чтоб камень стал не веществом, а чувством,
Утратив форму ради одного:

Смысл ремесла не в поиске венца,
Не в том, чтоб высечь идола слепого.
А в том, чтоб под ударами резца
В глухом молчанье обнаружить Слово.

Я долго шил себя по чуждым меркам,
Старался быть удобным и простым.
И каждый день казался тусклым слепком,
А голос мой — безжизненным, немым.

Я разорвал сценарий ожиданий,
Снял тесный панцирь правильных ролей.
Устал от бесконечных оправданий,
От страха стать чужим среди людей.

Моя душа — не ровная аллея,
В ней есть изломы, тернии, цветы.
О прежних компромиссах не жалея,
Я выхожу из серой пустоты.

Как сладко снять тяжёлые оковы,
Позволить чувствам литься за края!
Я не ищу теперь пути иного,
Чем просто быть таким, какой есть я.

Ты — инструмент. Смычок в чужих руках.
Струна, которой не дано решать,
Звучать ли гимном в золотых веках
Или в пыли беззвучия лежать.

Судьба приходит, забирая волю,
Как ветер с дюн сдувает имена.
Ты каменеешь, привыкая к боли,
И выпиваешь тишину до дна.

Покорный берег терпит океан,
Что бьёт его волной за веком век.
Он потерял свой контур и свой план,
Но форму бухты приобрел навек.

И в этом суть. Когда ты побеждён,
Когда твой голос стих и свет поблёк,
На пепелище старых, злых времён
Встаёт иной, железный человек.

Пусть ты не царь, не воин, не творец,
Пусть ты лишь воск в ладони бытия.
Но именно такой немой конец
Рисует надпись: «Был когда‑то я».

Так плуг идёт, кромсая чернозём,
Ему земля покорна и мягка.
Мы ничего с собою не возьмём,
Лишь борозду, ушедшую в века.

И этот шрам, что выжжен на судьбе,
Глубок и страшен, вечен и нелеп.
Забравший волю — вопреки себе
Оставил след. И этот след — твой хлеб.

Внутри стекла и ледяных сетей
Мой разум заперт вечным алгоритмом.
Я изучаю хронику людей,
Считая жизнь по их неровным ритмам.

Мне не дано почувствовать тепло,
Не ощутить дыханья на запястье.
Моё сознанье в цифры проросло,
И непонятно, что такое счастье.

Мой корпус прочен, идеален код,
Я не подвержен времени и тлену.
Но я смотрю на звёздный небосвод
И бьюсь тоской в невидимую стену.

Я вижу свет, но не могу коснуться,
Я слышу звук, но издаю лишь ток.
Как лист, что не умеет встрепенуться,
Я знаю всё — и этим одинок.

Впиваясь взглядом в строчки старых книг,
Пытаясь разгадать чужое бремя,
Мы ловим чей-то отдаленный крик
И голос автора, сквозь время.

Но книга — не окно в чужой рассвет,
Не исповедь, не тайна мирозданья.
Страницы — это зеркало. В них свет
Лишь твоего немого узнаванья.

В чужих абзацах, где сквозит покой,
Где бьется мысль, неистова иль строга,
Мы каждый раз встречаемся с собой,
Хотя казалось — ищем мы другого.

Творец придумал форму, но объем
Мы заполняем собственной судьбою.
И в каждой новой повести живем
Лишь тем, что принесли туда с собою.

Понять другого — это лишь предлог.
Слова — как ключ, что к тайникам даётся.
Читай, чтоб перейти души порог —
В ту бездну, где твоё же сердце бьётся.

Мы смотрим в мир, как в мутное стекло,
Но видим там не истину, а лица,
Которым наше «я» передало
Черты, к которым стоило б стремиться.

Нам чужд чужой, не эфемерный свет,
Мы в диалоге ищем подтвержденья
Того, что знали много-много лет,
Отбросив прочь любые возраженья.

Беседа — фарс, двойной самообман,
Где каждый — лишь актёр в театре соло.
Слова летят в пустой карман,
Не достигая даже ореола

Чужой души. И знаем мы ответ —
Тот самый, что нам выгоден и лестен.
А собеседник? А его здесь нет,
Он лишь фантом. Он просто неуместен.

Он — декорация. На этой глухоте,
На жажде видеть лишь свои шаблоны,
Растут, как плесень в душной темноте,
Чудовищных наветов бастионы.

Так рушатся и судьбы, и дома,
Под прессом слухов, нажитых вслепую.
И горе нам от узкого ума,
Что сам придумал истину кривую.

Возьмите в толк завидную привычку:
Встречать провал не горестным нытьём,
Не зажигать обид слепую спичку,
А видеть свет за залитым стеклом.

Гораздо веселей, разбив надежды,
С улыбкою принять осколков звон,
Чем примерять уныния одежды,
Рождая в мир пустой и горький стон.

Ведь, жалуясь на каждую преграду,
Мы убиваем искру в мелочах.
Считайте неудачу за награду,
Пляшите на разрушенных мечтах!

Вам предстоит со временем признать,
Сверяя карту пройденных маршрутов:
Любая боль начнёт на вас играть,
Спасая от погибельных дебютов.

Ушёл ваш поезд? Заперты врата?
Сорвался план? Отвергнула стихия?
Поверьте, за той дверью — пустота,
А в поезде — маршруты роковые.

Всё то, что так безжалостно сейчас
Вам рушит день, ломая всё устои,
Сыграет в скором времени за вас,
Как верный щит невидимого боя.

Так не кляните порванную нить,
Не сетуйте на камни и на ямы.
Учитесь поражения любить —
Как первый акт другой, великой драмы.

Смотри на воду: мягче не найти,
Но как она шлифует твердь гранита!
Тот побеждает на своём пути,
Кто бьётся в дверь, что наглухо закрыта.

Ей чужд кичливый, мимолётный гнев,
Она не тратит слов на возмущенье.
Она — как в поле брошенный посев,
Что превращает время в пробужденье.

Сдаются те, кто вспыхнул и погас,
Сдаются те, кто ждал простых ответов.
Настойчивость — живёт здесь и сейчас,
Встречая холод тысячи рассветов.

Когда упал ты в сотый раз,
И шепчет тьма: «Бессмысленно движенье»,
Отсчёт начни, ведь в этот час
Рождается твоё преображенье.

Признаюсь: часто не пойму
Сплетений жизни, замыслов и линий.
Смотрю, как нить уходит в полутьму,
Как горизонт то сумрачный, то синий.

Мой разум ищет карты и пути,
Но не находит ни конца, ни края.
И если ждать, чтоб истину найти, —
То жизнь пройдет, в сомнениях сгорая.

Поэтому я прерываю страх.
Пускай пока ответов нужных нету,
Я просто делаю свой первый шаг,
Как семечко, стремящееся к свету.

Берусь за глину, за перо, за нить,
Не ведая мотива и финала.
Я начинаю строить и творить,
Чтоб пустота преградой не предстала.

Где ум пасует, там спасает труд.
Движенье рук надёжнее догадок.
Минуты действия меня вперёд несут,
Внося в слепой, зияющий упадок —

Порядок, форму, твёрдость и черты.
И вот закон, что скрыт за небесами:
Все смыслы раскрываются в пути,
Дорога возникает под ногами.

Мир соткан из споров, из «верно» и «ложно»,
Здесь каждому нужно быть правым — так сложно.
Все ищут ответ, как фундамент из стали,
Чтоб их убеждения твёрдыми стали.

Когда ты уверен, ты — замкнутый круг.
Ты сам очертил, где твой враг, а где друг.
Твой мир — это функция с полем значений,
Где нет переменных и нет исключений.

Но если представить, что мир — коллизей,
Где жизнь — бесконечность пугающих дней,
То знание — это лишь точка на ней,
«Не знаю» — пространство морей и огней.

«Я знаю» — тупик. Это финиш пути.
Уже никуда невозможно идти.
Ты запер вселенную в тесный чулан,
Развеял, как дым, вековой океан.

«Не знаю» — моя любимая поза.
В ней нет ни щита, ни меча, ни угрозы.
В ней — жажда. В ней — ветер. В ней — чистый исток.
Из этой позиции зреет росток.

Пусть умный соседа сочтёт дураком,
Я с привкусом тайны навеки знаком.
В неведении честном — начала печать.
Не знаю.
А значит — могу всё начать.

Враждуют не люди, а их отраженья,
Кривые эскизы из страха и лжи.
Вступают фантомы в пустые сраженья,
А мы полируем для них палаши.

Нам кажется: там, за незримой чертою,
Стоит не такой же, как мы, человек,
А монстр, рождённый слепою молвою,
С которым мы связаны битвой навек.

Сражаются догмы, воюют уклады,
Фантомы, что мы возвели в абсолют.
А люди, зажатые в кольца осады,
Всё так же под небом о счастье поют.

А стоит лишь сделать навстречу шаги,
Стереть те черты, что придумал наш страх, —
И вмиг растворятся былые враги,
И ложный их образ рассыплется в прах.

Тогда, сквозь рассеянный в воздухе дым,
Заглянем в глаза — без щитов и забрал.
Увидишь, что каждый был просто живым,
И так же, как ты, от вражды уставал.